Интервью с Василием Аркановым

Василий Арканов: "Монологи вагины" для меня дело прошлое"

В издательстве "Эксмо" впервые на русском языке вышел культовый роман Джонатана Сафрана Фоера "Полная иллюминация". Перевод книги осуществил автор и ведущий программы "Прогулки по Бродвею", выходящей на канале "Культура", а также собственный корреспондент НТВ в США Василий Арканов. О романе, о трудностях перевода, об отношениях с отцом и работе над скандальной пьесой "Монолог вагины" Арканов рассказал обозревателю Страны.Ru Марии Свешниковой.

- Василий, вы написали предисловие к книге Фойера "Полная иллюминация", подписав его словами "смиренный переводчик". Это ваше впечатление от себя самого, или таким образом вы настраиваете читателя на стиль книги?

- Я действительно считаю себя вполне смиренным переводчиком, хотя в процессе работы у меня несколько раз возникали ситуации, когда я переставал им быть. К счастью у меня был хороший редактор, она постоянно напоминала мне: "Знай свое место".

- В каких ситуациях вы пытались выйти из амплуа "смиренного"?

- Знаете, "Полная иллюминация" необычна по своей структуре. В ней есть части, написанные нестандартным, придуманным языком. И существует очень много различных способов передать этот язык, "испорченный" ошибками, включая и такой, который может показаться не слишком очевидным. Размышляя над тем, как должен разговаривать Алекс, я вдруг понял, что он говорит по-русски, только пишет по-английски. И по-русски очень понятно, что он хочет сказать, поскольку он без всякого напряжения выражает свои мысли. Тогда я решил, что, поскольку перевожу на русский, может, Алекс и не должен говорить с теми ошибками, с которыми он разговаривает в американском варианте книги. У него должны быть смешинки в языке, какие-то необычности, неточности, но в принципе все должно быть ясно. Поэтому в первой редакции книги были наметки на исковерканный язык, скажем, слово "емкотрудный" - одно из первых, которое я придумал, но их было очень мало. Так что первая глава была значительно понятней и легко читалась. А это такая вольность, которая попросту недопустима для профессионального переводчика.

- Как-то немецкие переводчики рассказали похожую историю: они взялись переводить с итальянского какой-то текст, потом немецкий перевод передали французам, а французы зачем-то снова его перевели на итальянский. Когда автор увидел результат, то сказал, что этот вариант гораздо лучше, чем первоначальный, но совсем не его текст. Как вам кажется, вам удалось попасть в авторские языковые особенности? Вы сохранили их в книге?

- Это хороший вопрос. Мне кажется (но, возможно, я пребываю в заблуждении), что больше того, что я сделал, лично я сделать уже не могу. Я не исключаю, что есть люди, которые найдут способ передать атмосферу книги другими средствами, иными словами и более точно, но это уже буду не я. То, что издано - максимум того, что я мог с этой книгой сделать в плане соответствия русского языка английскому, в плане буквального, зеркального отражения.

- Недавно один известный французский литератор признался, что он не читает современных авторов и не любит новый роман, потому что там невозможно запомнить сюжет. Что они - чтиво, для него не имеющее значение. Вам оказался близок стиль "Полной иллюминации"?

- Даже не столько мне оказался близок стиль. Роман абсолютно подходит мне по мировосприятию, поскольку мы всегда ищем то, что для писателя главное. Может быть, в мелочах мы и расходимся, но основополагающие вещи, о которых он пишет, а также то, что его интересует, и мне всегда было интересно. И, как всегда бывает с хорошей литературой, особенно с литературой современной (или с людьми, которые вместе с тобой живут и что-то чувствуют, как и ты), вдруг обнаруживаешь, что то, что ты где-то подсознательно ощущаешь и ищешь тому выражение, для тебя как на тарелочке преподнесено и сформулировано.

- Вы встречались с автором?

- Да, конечно.

- И он на вас произвел такое же сильное впечатление, как и сама книга?

- Он на меня произвел очень хорошее впечатление. Мы встречались с ним три года назад, когда для программы "Намедни" я делал про него сюжет, до того, как книга была полностью и всеми принята. Но уже тогда было ясно, что у нее очень высокий рейтинг и что она прекрасно подается. Тогда такой оглушительной славы, которая обрушилась на Фойера чуть позднее, еще не было, и он был несколько растерян, потому что свой роман он создавал не с коммерческой точки зрения. Он писал его так, как ему хотелось выбросить из себя те ощущения, которые у него накопились от трехдневной поездки. Ведь роман во многом автобиографичен, и не случайно героя зовут точно так же, как автора. И все это из него выплеснулось. Позже Фойер признавался, что только когда текст оказался на бумаге, он стал подрабатывать материал под романную форму, придавать ему более-менее причесанный вид. Так что все весьма успешно и тщательно завуалированные параллели и тонкие перекидные мостики, которые проницательный читатель обнаруживает в "Полной иллюминации", возникли позднее. И глянец на книгу был наведен не сразу. Но это неважно, поскольку результат, по-моему, совершенно ошеломительный.

- Кроме того, что сюжет развивается на Украине, в тех местах, которые мы все еще продолжаем считать родными, он перемежается рассказами о еврейском местечке Трахимброд. И, помимо того, что по книге снимается фильм с Элайджа Вудом - что в этой книге может привлечь российского читателя?

- К сожалению, пока я переводил книгу, фильм уже успели снять и даже выпустить. Чем можно привлечь? Я не знаю, насколько можно привлечь российского читателя темой войны и тем, как она странным образом отражается через поколения в человеке, который не то, что войны не знал, но даже и этой страны не знал. Удивительно, как человек, не знакомый с особенностями нашей страны, с тем, как здесь проходила война, способен буквально выворачивать себя наизнанку описанием сцены расстрела перед синагогой. При том, что был Спилберг, и была масса исторических и документальных кадров про гетто, про уничтожение евреев, я не знаю ничего более сильного по воздействию. И не знаю, почему. Не знаю, как у Фойера это получилось, учитывая, что язык книги состоит из слов "да" и "нет". Возможно, необыкновенное ощущение достигается постоянным повторением нескольких фраз - Алекс упоминает, что, переводя, он повторяет фразы Героя. Помните, он говорит: "Мне казалось, что повторением я воскрешаю прошлое". И это действительно какой-то заговор, какая-то мантра. Он что-то произносит, произносит, и вдруг я начинаю задумываться: Боже мой, ведь и среди этих литературных людей были люди! У них у всех были расчески, у них были свои привычки. Это были люди, такие же, как меня сегодня окружают, и вдруг их вывели и уничтожили. Я уже сказал, что так бывает, когда и до этого было все понятно головой, но "попадания" человеческого не было, а с Фойером, с его книгой возникло.

- Видимо, вы совпали по мироощущению.

- Так и есть.

- Тогда чем же вас привлекла пьеса феминистки Ив Энцлер "Монологи вагины". И почему вы взялись за ее перевод?

- Это довольно забавная история. Дело в том, что пьесу я перевел достаточно давно, в 2001 году, еще до терактов и до того, как я начал серьезно работать на НТВ. Это было время, когда я не очень понимал, чем мне заниматься, и работа то была, то ее не было, а мне нужно было как-то себя занять, создать ощущение, что я что-то делаю. У меня была знакомая, которая делала материал о феминистском съезде, проходившем в Америке, и от нее я узнал о том, что существует эта пьеса. И, поскольку, я периодически сотрудничал с российским журналом "Эль", то подумал: какая чудесная тема для женского журнала. Они сказали: замечательно, давай, пиши. Я начал писать, и вдруг понял: а как писать, если пьеса не переведена, ссылаться-то не на что. И я подумал, что для того, чтобы самому было на что ссылаться, я должен перевести хотя бы несколько частей. И перевел парочку самых невинных монологов. А потом решил: ну, чего там, монологов-то всего раз, два и обчелся. Переведу-ка я всю пьесу. И потихонечку перевел до конца. Ну, а когда уже совсем все перевел, подумал, что может быть можно и поставить когда-нибудь будет.

- И уже не один театр поставил у себя на сцене "Монологи вагины". Даже прибалты ее поставили...

- Самое смешное, что, хотя я и переводил ее из альтруистских соображений, прибалты просто украли перевод, не заключив договор и не заплатив мне ни копейки. Соответственно, единственной официальной постановкой можно считать ту, которую осуществил в России финский режиссер Йоэл Лехтонен, и с ним у меня реально существует договор. Он очень трепетно отнесся и к переводу, и к пьесе, и вообще ко всей этой истории. Но для меня, по большому счету, на сегодняшний день "Монологи" - дело прошлое.

- Насколько правдива версия, что вы этот спектакль переводили вместе с отцом?

- Нет, нет. С отцом мы переводили спектакль под названием "42 улица".

- А вообще вам приходится сотрудничать с Аркадием Аркановым? И помогает ли вам в жизни слава отца или мешает?

- Иногда помогает, а иногда мешает. Но за годы жизни в Америке (поскольку на Америку его слава не распространяется) я, честно говоря, даже отвык об этом думать. И я могу сейчас так спокойно говорить на тему переводов потому, что я абсолютно точно знаю, что это - моя работа. Я сам отвечаю за то, что сделал. Притом, что папа меня всегда поддерживает, помогает морально, он действительно "силен в математике", но он не "учился за меня весь год".

- Поскольку у вас довольно удачно складывается карьера переводчика, планируете ли вы еще что-то в этой области?

- Да, мне бы очень хотелось продолжить это дело, хотя оно действительно довольно трудоемкое и не всегда благодарное. Сейчас я пытаюсь перевести второй недавно вышедший фойеровский роман, и уже "прогрыз" тот кусочек, который можно было прогрызть, но пошел немножко по другому пути. Первый роман я переводил подряд, будто переваливаясь из тяжелого и неправильного языка в исключительно поэтический, красивый и безупречный. И каждый раз этот переход из одной главы в другую был страшно мучителен, потому что я успевал подзабыть, как я писал до этого. Теперь я решил быть умнее, правда, не знаю, насколько. Новый роман также состоит из трех очень разных частей и стилистически разных линий, написанных от лица трех разных человек. Я перевел две части, которые были наиболее переводимы с моей точки зрения. А третья часть, самая важная, написана от лица 9-летнего мальчика, на присущем этому возрасту в Америке сленге. И я не то что бы не знаю слов, я их знаю, но мне неизвестно, как говорят сегодняшние девятилетние дети в России.